БИЗНЕС И ВЛАСТЬ В РОССИИ: К НОВОЙ МОДЕЛИ ОТНОШЕНИЙ

<< предыдущая статья     оглавление     следующая статья >>
БИЗНЕС И ВЛАСТЬ В РОССИИ: К НОВОЙ МОДЕЛИ ОТНОШЕНИЙ

СЕРГЕЙ ПЕРЕГУДОВ:

Лето 2003 года знаменовало существенный поворот в отношениях бизнеса и власти в России. Катализатором изменений явился "накат" правоохранительных органов на корпорацию "ЮКОС", однако событие это явилось лишь эпизодом в той сложной и крупномасштабной игре, участниками которой оказались практически все основные акторы российской политической сцены. Исход и конечные результаты этой игры еще не определились, тем не менее, весь ход событий, как они разворачивались до сих пор, свидетельствует о том, что речь идет не больше и не меньше как о существенных, качественных изменениях самих принципов и характера отношений бизнеса и власти и как следствие этого - политической системы в целом.

Корпоративный капитал и институты власти в "постельцинской" России

Как известно, с избранием президентом страны В.Путина получившую в предшествующий период широкое хождение формулу "приватизация власти" т.н. олигархами сменила не менее четкая, хотя и также явно упрощенная формула "вертикаль власти". Общим для обоих этих клише было лишь то, что и в том, и в другом случаях сторону бизнеса олицетворял корпоративный капитал и его представители. И в этом смысле оба они достаточно адекватно отражали ситуацию: в отношениях с властью лишь крупные корпорации выступали в качестве весомого носителя политического ресурса российского предпринимательского сообщества, и практически только с ними власть и взаимодействовала.

Принципиальная разница, однако, заключается в том, что если в период президентства Ельцина взаимодействие это осуществлялось исключительно по неформальным каналам и характеризовалось формулой деньги-власть-деньги (т.е. деньги обменивались на власть и наоборот), то с самого начала президентства Путина эта формула была отброшена и ее заменил провозглашенный им принцип "равноудаленности" представителей бизнеса от власти. Принцип этот далеко не всегда и во всем соблюдался, "владельцы булочных" и даже бизнесмены средней руки доступа к власти не получили. Однако, что касается крупного бизнеса, то он продолжал довольно плотно взаимодействовать с властью, причем на всех уровнях, включая и президентский.

В сравнении с предшествующим периодом это взаимодействие со стороны бизнеса носило более консолидированный характер, и на высшем, политическом уровне оно касалось не только и не столько тех или иных сугубо конкретных вопросов, сколько основных направлений социально-экономической политики государства. Это не было ни продолжение (в иных формах) "приватизации власти", как полагали некоторые аналитики, ни, как считали многие другие, "вертикаль", в рамках которой "разоружившийся" бизнес выполнял только совещательные функции. Бизнес и "олигархи" действительно были "удалены" от прямого воздействия на внешнюю и оборонную политику, кадровые перемещения и решение чисто политических проблем внутри страны. Однако их роль в определении основных параметров судьбоносных для будущего России социально-экономических проблем и воздействие на социально-экономическую ситуацию страны и регионов не только не снизились, но, напротив, существенно возросли (в соответствии с резко возросшим экономическим потенциалом крупного корпоративного капитала). На высшем политическом уровне взаимодействие бизнеса и власти стало носить характер согласования, основы и формы которого я подробно рассматриваю в своей книге "Корпорации, общество, государство" ("Наука", 2003 г.). Общий вывод заключался в том, что в начале 2000-х гг. в России сложился "треугольник власти", основными "углами" которого стали Президент, либеральная "группа влияния" в правительстве и президентской администрации (которую я считал и считаю партией власти без кавычек) и крупный корпоративный капитал. Причем ни один из этих трех "углов" не являлся доминирующим, т.е. это была не пирамида власти и не иерархия, а именно "треугольник", взаимодействие внутри которого и определяло суть и содержание политики государства в решающей, социально-экономической сфере его деятельности.

Что касается формы данных отношений, то на высшем государственном уровне они становились все более институционализированными. Основным участником взаимодействия с Президентом и правительством от большого бизнеса стало сформированное в 2001 г. бюро РСПП. Именно его члены (хотя и не только они) являлись основными участниками проводившихся примерно раз в квартал встреч с Президентом, и именно они составили основной костяк представителей бизнеса в созданном в 2000 г. Совете по предпринимательству при правительстве.

Разумеется, отношения бизнеса и власти и на национальном, и на других уровнях отнюдь не ограничивались взаимодействием в рамках упомянутого треугольника. Весьма важное место в этих отношениях занимал лоббизм в Думе и органах исполнительной власти, использование т.н. административного ресурса при перераспределении собственности, сложные и не укладывающиеся в какую-то одну формулу отношения на местном и региональном уровнях. Тем не менее в широком, политическом плане именно "треугольник" являлся центром выработки и принятия наиболее судьбоносных для страны и ее будущего решений.

Казалось бы, сформировавшаяся модель отношений, участниками которой являлись наиболее сильные политические игроки, настолько прочно утвердилась в системе власти, что ей предстояло доминировать в российской политике долгие годы вперед. Но в действительности модель эта уже спустя немногим более двух лет своего существования перестала устраивать сразу две из трех сторон взаимодействия, а именно Президента и большой бизнес.

Что касается крупного бизнеса, то осуществив в 2000-2002 гг. крупномасштабное перераспределение собственности, и в том числе захват находившихся в руках не слишком крепких владельцев частного сектора предприятий и компаний, он не только обрел новый политический вес, но и новые политические амбиции. На региональном уровне некоторые из его представителей без особых усилий пробились в губернаторы и мэры крупных городов, и, судя по всему, кое-кому из них захотелось поучаствовать в борьбе за власть и на федеральном уровне. Не в последнюю очередь на политической ментальности российской бизнес-элиты начал сказываться и выход возглавляемых ею компаний на мировой, глобальный рынок. Становясь все более интернациональным, наш корпоративный капитал и его представители неизбежно осваивают принципы и нормы политического участия, которыми руководствуются его партнеры в странах Запада. Суть этих норм и лежащей в их основе ментальности предельно просты - как и каждый отдельный гражданин, бизнесмен волен поддерживать любую не запрещенную законом политическую силу, причем поддерживать не только своим голосом, но и деньгами (также, разумеется, не нарушая закона). В свою очередь политические организации, и прежде всего партии борются не только за электорат, но и за поддержку бизнеса, без которой их шансы на завоевание избирателей резко снижаются. На этих принципах, по сути дела, держится вся партийно-политическая система стран Запада, благодаря им осуществляется ротация власти, правящие партии периодически отправляются в оппозицию, а оппозиционные - становятся правящими. Роль бизнеса в такого рода ротации - одна из ключевых, причем с переориентацией социал-демократии с некогда мощного рабочего класса на средние слои и предпринимателей эта роль еще более возросла.

Ротация партий у власти отнюдь не ограничивается кругом стран с парламентской системой правления. С некоторой спецификой она характерна и для президентских политических систем.

Исходя из подобных принципов политического участия, российский большой бизнес также счел для себя вполне естественной целенаправленную поддержку близких ему по идеологии и ментальности политических сил, а его наиболее амбициозные представители - и свое участие в борьбе за высшие государственные посты. Наиболее четко озвучил эти настроения корпоративного бизнеса М.Ходорковский, который, с одной стороны, заявил о своей поддержке СПС и "Яблока", а с другой, о том, что через 4 года он уйдет из бизнеса. Многие поняли (и скорее всего - правильно) это заявление как намек на возможность выдвижения своей кандидатуры на президентских выборах 2008 года. В случае если бы что-то подобное произошло, и бизнес стал бы реально претендовать на формирование дееспособной оппозиции, вполне могла бы измениться вся система политического управления Россией. Возникла бы реальная возможность создания дееспособных оппозиционных сил, ротации правящих групп у кормила правления и, возможно, открылись бы перспективы перехода к парламентской или, что более реально, к президентско-парламентской республике. Трудно сказать, насколько широко были распространены подобные настроения и устремления среди "олигархата", но можно не сомневаться в том, что политические верхи, и в том числе самые высокие, восприняли озвученные Ходорковским намерения весьма и весьма серьезно. За ЮКОСом могли последовать и другие… Политические верхи все в большей мере стала раздражать и чрезмерная лоббистская активность корпораций, и особенно сырьевых, "оптимизация" налогообложения, их нежелание "делиться" своими сверхдоходами как с государством, так и с согражданами.

Власть явно была не готова к тому, чтобы поменять сложившиеся (и во многом соответствующие историческим традициям) методы смены правящих групп у кормила правления. На смену действующему правителю мог придти и крупный бизнесмен, однако по существующим неписанным правилам это должен быть "свой" бизнесмен, и никто другой.

Недовольство "олигархами" подогревалось и усиливалось теми импульсами, которые исходили от довольно влиятельной части политической элиты, (включая т.н.силовиков) и экспертного сообщества.

Решимость власти принять "вызов" и нанести упреждающий удар по "олигархам" во-многом была обусловлена все более очевидными аномалиями в распределении собственности и доходов, а также обострением противоречий внутри самого бизнес-сообщества. Именно эти аномалии и противоречия, как представляется автору, и обусловили ту "глухую оборону", в которую ушел корпоративный капитал сразу же после открытия дела ЮКОСа в начале июля 2003 года.

Крупный капитал в обороне

Что касается отношений собственности, то несмотря на все попытки владельцев крупных состояний окончательно легализовать свои права на доставшиеся им практически за бесценок активы и, соответственно, те сделки, в результате которых они стали их собственниками, ни законодательно, ни иным путем эти права утверждены не были. И хотя о национализации и других способах изъятия активов никто из власть предержащих всерьез не помышлял, слабая легитимность многих из этих активов давала возможность ставить под сомнение законность многих сделок, подключать правоохранительные органы к выявлению уголовно наказуемых нарушений и т.д. и т.п. Дела Гусинского и Березовского нагляднейшим образом демонстрировали уязвимость "олигархов", и хотя в 2000 г. новый президент пообещал, что передела собственности не будет, попытки "олигархов" пролоббировать замену 10-летнего срока давности экономических преступлений на 3-х летний (что автоматически легализовало бы все сделки в ходе залоговых аукционов 1995-1997 гг.) оказались тщетными. В руках властей, таким образом, сохранялся мощнейший рычаг давления и на отдельных крупных бизнесменов, и на верхушку корпоративного бизнеса в целом. Ощущение неустойчивости своего положения усиливалось и крайней узостью слоя, а точнее - группы крупных бизнесменов-собственников. Попытки расширить границы этой группы и превратить ее в "нормальный" правящий класс путем приобщения к нему менеджериальной страты пока еще не дали результатов, а почти полное отсутствие усилий по установлению производственных, технологических и иных связей с мелким и средним бизнесом исключили, по крайней мере, на данном этапе, формирование солидаристских начал в бизнес-сообществе в целом.

Не менее наглядно стали выявляться и аномалии другого порядка, а именно наличие серьезнейших проблем в отношении между двумя основными группировками корпоративного капитала, которые условно можно назвать неолиберальной и неоэтатистской. Если первая уже практически вписалась в мировой рынок и успешно конкурирует с другими ее участниками (в основном это корпорации сырьевого сектора), то вторая большей частью находится в кризисном, а нередко и в критическом состоянии и нуждается в тех или иных формах государственной поддержки (это значительная часть бывшего военно-промышленного комплекса, машиностроения, ряда других отраслей обрабатывающей промышленности). Также условно первую часть корпоративного сектора можно назвать свободно-рыночной, а вторую - государственно-капиталистической.

По мере того, как развитие российской экономики все более отчетливо выявляло, а где-то и усугубляло ее неравновесный, преимущественно сырьевой характер, компании и предприятия, принадлежащие ко второму, госкапиталистическому сектору экономики проявляли все большее недовольство неспособностью государства придти им на помощь и предпринять реальные шаги по выправлению указанного дисбаланса. Примечательно, что противоречия между двумя секторами стали все острее проявляться и внутри основной организации корпоративного бизнеса-бюро РСПП. Подготовленные группой промышленной политики во главе с президентом АФК "Система" В.Евтушенковым предложения были отвергнуты основным составом бюро, в котором погоду делают сторонники "свободного рынка". В результате бюро не смогло сформулировать свою политику и свою линию по наиболее важной проблеме экономического развития страны. Со своим вариантом промышленной политики выступила и другая влиятельная организация российского бизнеса - Торгово-промышленная палата. Однако ее предложения натолкнулись на резкое неприятие либерально-рыночных деловых и интеллектуальных кругов.

Однобокая, "сырьевая" ориентация российской экономики стала вызывать растущее беспокойство в рядах интеллектуальной и политической элиты страны, включая и самого Президента. Его критика в адрес правительства весной 2002 г. (за отсутствие "амбициозных идей") и его указание увеличить вдвое российский ВВП к 2010 г. воспринимались многими как нацеленные не просто на экономический рост, но и на качественные сдвиги в российской экономике.

Таков, в самых общих чертах, был тот экономический, социальный и политический бэкграунд, который обусловил неожиданно громкий резонанс "дела ЮКОСа" и придал конфликту интересов вокруг него крупномасштабный, "системный" характер.

Состоявшиеся 7 октября 2003 г. выборы в Думу, проведенные на волне поднятых властью и СМИ "антиолигархических" настроений, существенно изменили диспозицию политических сил и в самой Думе, и в стране в целом. Ориентированные на либерально-рыночную модель экономического развития "Яблоко" и "СПС", ведущие деятели которых (Явлинский, Немцов и др.) совсем недавно сами разыгрывали антиолигархическую карту, посчитали своим долгом выступить против "произвола силовиков" в отношении Ходорковского и К°, и тем самым предстали в глазах избирателя адвокатами "олигархов". Превратившись тем самым в глазах избирателя в их адвокатов, они оказались в политической изоляции, и именно в этом, а не только и не столько в их неспособности сплотиться состоит главная причина их сокрушительного поражения на выборах.

Что же до самих "олигархов" и крупного бизнеса в целом, то результаты выборов еще более ослабили его позиции, причем уже не только юридически, но и политически. Создалась ситуация, при которой власть получила своего рода карт-бланш на то, чтобы строить свои отношения с бизнесом по собственному сценарию, не оглядываясь ни на "олигарха", ни на те политические силы, которые могли бы его поддержать.

Контуры новой модели

Исходя из логики и существа принятого здесь подхода, новые или обновленные параметры отношений бизнеса и власти целесообразно рассмотреть в двух основных измерениях - партийно-политическом и политико-экономическом.

Что касается партийно-политической сферы отношений, то настойчивые (и успешные) усилия власти "побудить" крупный бизнес отказаться от участия в партийно-политической борьбе на стороне оппозиционных ей партий ставят под вопрос, по крайней мере в ближайшие годы, возможность формирования дееспособной оппозиции и перехода от моноцентричной к полицентричной модели, обеспечивающей периодическую ротацию политико-экономических элит у власти.

Такая ротация или, точнее, ее реальные предпосылки могли бы возникнуть, если б упомянутый выше раскол крупного бизнеса оказался закрепленным и политически. В этом случае формируемая сверху так называемая партия власти (т.е. Единая Россия) могла лишиться поддержки либерально-рыночной его части и начала бы вырисовываться новая партийно-политическая конфигурация - две фракции бизнеса и, соответственно, две партийно-политические фракции ("либералов" и "партия власти"). Эта конфигурация могла бы послужить основой формирования двухпартийной системы, в чем-то подобной той, которая с теми или иными отклонениями функционирует в большинстве стран Запада. В такой ситуации Президенту не оставалось бы ничего другого как становиться на ту или иную сторону, т.е. превращаться в партийного политика.

Такого рода перспектива, однако, в корне противоречила бы не только моноцентрической модели, о которой говорилось выше, но и ставила бы под вопрос установку на представительство всех основных идейно-политических и социально-экономических течений в обществе, характерную для существующей пирамиды власти. Чтобы убедиться в справедливости данного утверждения, достаточно вспомнить о ряде исходивших от Кремля инициативах в течение последнего года.

Довольно резкий крен в сторону промышленной, ("неодирижистской") политики (создание весной 2003 года двух рабочих групп для ее разработки, встречи Президента с представителями обрабатывающей промышленности, повышенное внимание к развитию авиа- и моторостроению летом того же года и др.) неожиданным образом сменился довольно скептическим к ней отношением. Выступая на съезде РСПП в ноябре 2003 г., В.Путин заявил, что выступает против разработки промышленной политики, поскольку она "сегодня сведется к созданию преимуществ для одного бизнеса за счет другого. А решать будет его величество чиновник". Во время своей интернет-пресс-конференции в декабре Президент заявил, что "если мы будем проводить такую же экономическую политику (как и до выборов 2003 г. - С.П.), мы не столкнемся с проблемой 1998 года. Из этих заявлений некоторые именитые аналитики поспешили сделать тот вывод, что президент остается твердым сторонником либерального рынка.

В действительности, однако, не все так просто. Демонстрируя свой либерализм, В.Путин как бы поднимает знамя, выбитое из рук либералов из СПС и Яблока и бизнесменов-сырьевиков. Но это ни в коей мере не означает, что он однозначно становится под это знамя.

В какой-то мере ключ к разгадке политического кредо Президента и его единомышленников демонстрирует состав сформированной по его инициативе рабочей группы во главе с его новым советником Игорем Шуваловым, призванной выработать не только пути и способы удвоения ВВП, но и более общую концепцию развития страны до 2010 года. В состав группы вошли как представители либерально-рыночного направления реформ (К.Бендукидзе, В.Мау, М.Дмитриев, А.Кох, А.Улюкаев и некоторые другие), так и сторонники экономического дирижизма (А.Жуков, А.Никипелов, А.Кокошин, Г.Боос, Г.Кулик и др.). Группа должна представить свои рекомендации к весне 2004 г., и по мнению многих наблюдателей именно на основе рекомендаций и разработок группы и будет написана предвыборная программа В.Путина. В том же, "многовектороном" плане выстраиваются и отношения Президента с организациями бизнеса. Вскоре после участия в работе съезда преимущественно "пролиберального" РСПП он счел своим долгом поучаствовать и в заседании более дирижистки настроенного правления Торгово-промышленной палаты.

Многовекторный, "зонтиковый" характер политики Президента, установка на максимально широкое политическое представительство - это не обычный центризм, предполагающий некую достаточно четко выверенную среднюю линию между двумя крайностями. Ориентация на "золотую середину" здесь сочетается с отклонениями, порой весьма существенными, в ту или иную сторону, и можно предположить, что после президентских выборов 2004 года, а может быть, и еще раньше вектор социально-экономической политики вновь сместится влево, т.е. в "неодирижистском" направлении.

В чисто тактическом плане "зонтиковые" ориентации дают несомненный выигрыш, причем не только для самой власти, но и в какой-то мере - и для общества в целом. Они позволяют вовремя улавливать смену общественных настроений, своевременно и быстро реагировать на возникающие проблемы, осуществлять более гибкое политическое маневрирование.

Однако в более долгосрочном, стратегическом плане такого рода установки чреваты серьезнейшими издержками. Главная из них - неизбежное окостенение системы власти, чрезмерная зависимость принимаемых ею решений от одной личности и ее непосредственного окружения, усиление роли бюрократических начал в противовес политическим. Не менее серьезной проблемой становится неизбежное в этом случае отсутствие четкой, выверенной программы действий, непомерно большая роль политической и экономической конъюнктуры, непоследовательность и колебания, чреватые утратой твердой опоры в обществе и управляемости государства. Ничем незаменимая роль эффективной политической оппозиции в том и состоит, что она постоянно "будирует" власть предержащих, вмешивается в процесс принятия решений, заставляют их точнее выверять свой политический курс, а в моменты, когда она "изнашивается" и теряет способность эффективно управлять, приходит ей на смену.

Наконец, опасность "обрубания" потенциально оппозиционных образований и в том, что на место отвергнутого относительно мягкого, легитимного сценария смены правящих групп у власти возникает вероятность появления другого, более "крутого" сценария, при котором основным "движителем" изменений во властных отношениях становится быстро набирающий силу стихийный протест и "седлающие" его ультрарадикальные силы правого или левого толка.

Естественно, что ужесточая "вертикаль власти" политические верхи во главе с Президентом встраивают в эту вертикаль и крупный бизнес. По мнению ряда аналитиков такого рода операция уже состоялась и бизнес едва ли не полностью превратился в "вассала" власти ("Ведомости", 13.08.03). Журнал "Профиль" сформулировал ту же мысль так: "Время, когда власть и бизнес были "высокими договаривающимися сторонами", безвозвратно ушло. Сейчас бизнес должен беспрекословно выполнять то, что ему предпишет государство" ("Профиль", 10.11.03, с.17). На первый взгляд, все здесь правильно, крупный бизнес, действительно напуган, готов "делиться" и ему уже не до политических амбиций. Не только М.Ходорковский, но и вся т.н. бизнес-олигархия превратилась в "хромую утку", надолго лишившуюся возможности стоять на двух ногах и быть уверенной в своих силах и возможностях.

И тем не менее, это еще не повод делать из всего случившегося далеко идущие выводы, наподобие только что процитированных. Чтобы прояснить, что я имею в виду, попробую определить ту модель отношений, которая соответствовала бы этим выводам и порассуждать о том, насколько она реальна. Сущность данной модели, если пользоваться утвердившейся в политологии терминологией, сводится к формуле "государственного корпоративизма", под которой понимаются такие отношения, когда власть не только сама выбирает те организации и группы, которые должны представлять интересы бизнеса во взаимодействии с ней, но и контролирует в определенной степени "артикуляцию их требований" . Такого рода корпоративизм полностью исключает плюрализм и действительно делает бизнес своего рода вассалом власти, едва ли не беспрекословно выполняющим его волю. Но к чему могут привести попытки реализовать эту модель и установить над ним что-то вроде государственной опеки?

В свете всего того, что я знаю об отношениях бизнеса и власти и в России, и на Западе, могу с полной определенностью сказать, что модель государственного корпоративизма - это модель ушедшего прошлого, но ни в коей мере не будущего и даже не настоящего. Она могла реализоваться лишь в условиях фашистских или полуфашистских режимов Европы и Латинской Америки, когда еще можно было деполитизировать бизнес, подчинив его, как и все общество тотальному государственному контролю на территориально-ограниченном пространстве. Да и тогда сделать это можно было лишь на ограниченный период времени. Как свидетельствует опыт СССР, где существовала особая версия государственного корпоративизма, которую я называю "бюрократическим", отношения такого рода в скором времени приводят к застою в экономике, причем сам бизнес ("директорат") начинает навязывать государству свою игру и свои приоритеты. Да и в фашистских и полуфашистких государствах, как известно, бизнес отнюдь не был политически нейтральным.

Тем более нереальны попытки отстранить бизнес от политики в наше время, когда уже нет и не может быть "закрытых" экономик и когда, если говорить о России, бизнес уже глубоко внедрился в политику и политические институты. Речь поэтому может идти не об участии или неучастии бизнеса в политике, а в том, к чему могут привести попытки добиться этого.

Как представляется, здесь возможны два сценария, причем не исключено, что реализовываться будут они оба.

Первый уже демонстрирует Роман Абрамович, который, всячески подчеркивая отсутствие у него политических амбиций и лояльность к власти, нацелен на дальнейшее использование административного ресурса для передела собственности и одновременно готовит "запасные аэродромы", превращаясь в бизнесмена-космополита. Резко возросшие за последний год выплаты дивидендов (пионером и здесь стала "Сибнефть") - это отнюдь не второстепенный индикатор новейших тенденций в бизнесе.

Второй сценарий прорисовывается в настрое на заключение (формальное или фактическое) "пакта" или соглашения с властью, которое, с одной стороны, дало бы бизнесу определенные гарантии собственности и безопасности, а с другой - умерило бы его лоббистские возможности, повысило "социальную ответственность" и ограничило бы партийно-политическую роль ролью донора и соучастника "партии власти".

Реализация ни первого, ни второго сценария не будет возвращением к "доюкосовской" ситуации. Чувствительный удар, нанесенный по политическим амбициям бизнеса и унижение, которое он терпел и терпит, не может быть компенсировано никакими гарантиями. Это качественно новое состояние, которое в случае его сохранения будет в растущей степени делать сценарий "бизнеса по Абрамовичу" все более привлекательным для растущей поросли российской бизнес-элиты. Ходить "прогнувшись" под властью может позволить себе та ее часть, которая в той или иной степени обременена номенклатурным прошлым, да и та вряд ли согласится делать это бесконечно долго.

В качестве замечания на полях хотел бы выразить свое убеждение в том, что всего, что власть и общество получили (и получат) от бизнеса в чисто материальном плане (т.е. в области перераспределения доходов в пользу общества и государства, ограничения лоббистской практики и т.п.) вполне можно было добиться и чисто политическими средствами. Да и упомянутая выше перспектива складывания новой диспозиции партийно-политических сил, учитывая отмеченные выше качества бизнес-элиты, могла быть реализована не сразу. Отсюда - ощущение, что, сделав упор на силовое давление и угрозу такового, власть явно недооценила свой собственный политический ресурс и снизила роль политики и политического взаимодействия в пользу административно-бюрократического.

В условиях прогрессирующей глобализации и продолжающейся интеграции России в мировой рынок бизнес будет ощущать свою политическую неполноценность все сильнее, и никакие даже самые привлекательные пакты здесь не помогут. Последствия такого "лишенства" (вспомним это давно, казалось бы, ушедшее в небытие слово из политического словаря 20-х гг.) могут быть самыми разнообразными, и нужно уже сейчас, пока "поезд" еще не ушел, начинать их просчитывать. /Политком.Ру, 16 марта /

<< предыдущая статья     оглавление     следующая статья >>