АНАСТАС МИКОЯН: МЕНЯ РАЗБУДИЛА ВОЙНА

<< предыдущая статья     оглавление     следующая статья >>
АНАСТАС МИКОЯН: МЕНЯ РАЗБУДИЛА ВОЙНА

В 5 часов 30 минут утра 22 июня 1941 г в кабинете В. Молотова появился посол Германии граф Ф. Шуленбург в сопровождении советника Хильгера. Он сказал В. Молотову, что еще вчера вечером, будучи на приеме у советского наркома ничего не знал. А сегодня ночью он получил несколько телеграмм из Берлина и прибыл для того, чтобы передать советскому руководству ноту, полученную из Берлина. Волнуясь, посол зачитывает следующие строки: “…Ввиду нетерпимой долее угрозы, создавшейся для восточной германской границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной Армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры…”. Молотов, понимая, что сейчас произошло непоправимое, все же спросил посла о значении только что сделанного им заявления. Шуленбург отвечает, что, по его мнению, это объявление войны. В заключение беседы Шуленбург отмечает, что он в течение 6 лет добивался дружественных отношений между СССР и Германией, но против судьбы ничего поделать не смог.

В это же время И. Риббентроп вручает аналогичный документ В. Деканозову. Начавшаяся война застала советское руководство врасплох. Оно было разочаровано тем, что столь скорое ее начало не удалось предотвратить. Многие российские и зарубежные историки, писатели и публицисты описывали первые дни той страшной войны. Мне бы хотелось, не претендуя на полноту и всесторонний анализ данной проблемы, используя небольшой фрагмент из воспоминаний А. И Микояна, рассказать читателям о том какими он запомнил эти нелегкие дни. (Полностью документ опубликован в сборнике документов 1941 год; т. 2. М., 1998 г. с 495-500)

“...В субботу 21 июня 1941 года, вечером мы, члены Политбюро, были у Сталина на квартире. Обменивались мнениями. Обстановка была напряженной. Сталин по-прежнему думал, что Гитлер не начнет войны. Затем приехали Тимошенко, Жуков и Ватутин. Они сообщили о том, что только что получены сведения от перебежчика, что 22 июня в 4 часа утра немецкие войска перейдут границу.

Сталин и на этот раз усомнился в правдивости информации, сказав, а не перебросили ли перебежчика специально, чтобы спровоцировать нас?

Поскольку мы все были крайне встревожены и требовали принять неотложные меры, Сталин согласился на всякий случай дать директиву в войска о приведении их в боевую готовность. Но при этом было дано указание, что когда немецкие самолеты будут пролетать над нашей территорией, по ним не стрелять, чтобы не провоцировать. А ведь за недели две до войны немцы стали облетать районы расположения наших войск. Каждый день фотографировали расположение наших дивизий, корпусов, армий, засекали нахождение военных радиопередатчиков, которые не были замаскированы и в первые дни войны вывели из строя нашу связь. Многие наши дивизии вообще оказались без радиосвязи.

Мы разошлись около трех часов ночи 22 июня 1941 года, а уже через час меня разбудила война!

Сразу члены Политбюро собрались у Сталина, читали информацию о том, что бомбили Севастополь и другие города.

Был дан приказ - немедленно ввести в действие мобилизационный план, он был нами пересмотрен еще весной и предусматривал, какую продукцию должны выпускать предприятия после начала войны, объявить мобилизацию и т.д.

Решили, что надо сделать выступление по радио в связи с началом войны. Конечно, предложили, чтобы это сделал Сталин. Но Сталин отказался. Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой исторический момент услышат обращение к народу не Сталина, первого секретаря ЦК партии, Председателя правительства, а его заместителя. Нам важно сейчас, чтобы авторитетный голос раздался с призывом к народу - всем подняться на оборону страны. Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, в другой раз это сделает, а Молотов сейчас выступит. Так как Сталин упорно отказывался, то решили, пусть Молотов выступит. И он выступил в двенадцать часов дня.

Конечно, это было ошибкой. Но Сталин был в таком подавленном состоянии, что не знал, что сказать народу, ведь воспитывали народ в духе того, что войны не будет, а если и начнется война, то враг будет разбит на его же территории. А теперь надо признать, что в первые дни войны терпим поражения.

23 июня текст выступления Молотова по радио был опубликован в газете, а рядом дана большая фотография Сталина.

На второй день войны для руководства военными действиями решили образовать Ставку Главного командования. При обсуждении вопроса Сталин принял живое участие. Договорились, что Председателем Ставки будет Тимошенко, а ее членами Жуков, Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный и адмирал Кузнецов.

При ставке создали институт постоянных советников. Ими стали: Ватутин, Вознесенский, Воронов, Жданов, Жигарев, Мехлис, Микоян, Шапошников.

В этот же день была образована Комиссия Бюро СНК СССР по текущим делам. В нее вошли Вознесенский, Микоян и Булганин. Комиссия должна была собираться ежедневно для принятия решений по неотложным вопросам и быстрого решения текущих дел, что было вызвано военной обстановкой.

Вечером собрались у Сталина. Были тревожные сведения. С некоторыми военными округами не было никакой связи.

На Украине же дела шли неплохо, там хорошо воевал Конев. Мы разошлись поздно ночью. Немного поспали утром, потом каждый стал проверять свои дела, звонить друг другу, в штаб, каждый по своей линии, как идет мобилизация, как промышленность переходит на военный лад, как с горючим и прочее.

День прошел спокойно. Все, что касалось тыла, шло хорошо, каких-либо трудностей мы не замечали. Правда, по-прежнему было неясно положение на некоторых участках фронта.

Сталин в подавленном состоянии находился на ближней даче в Волынском (в районе Кунцево).

Обстановка на фронте менялась буквально каждый час. Вопрос в эти дни стоял, не как снабжать фронт, а как спасти фронтовые запасы продовольствия, вооружения и т. д., на участках фронта, где мы отступали.

Уже на третий день войны встал вопрос об эвакуации из прифронтовой полосы.

На седьмой день войны, 28 июня фашистские войска заняли Минск. Связь с Белорусским округом прервалась.

29 июня вечером у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Подробных данных о положении в Белоруссии тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Белорусского фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко. Но тот ничего путного о положении на Западном направлении сказать не смог.

Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться с обстановкой.

В наркомате были Тимошенко, Жуков, Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь.

Жуков докладывал, что связь потеряна и за весь день восстановить ее не могли.

Потом Сталин другие вопросы задавал: почему допустили прорыв немцев, какие меры приняты к налаживанию связи и т. д.

Жуков ответил, какие меры приняты, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи, никто не знает.

Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует. Была полная беспомощность в штабе. Раз нет связи, штаб бессилен руководить.

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек разрыдался, как баба, и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были еще мокрые. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдет Кулик - это Сталин предложил, потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову. Его сопровождал энергичный, смелый, расторопный военачальник Гай Туманян. Предложение о сопровождающем внес я. Главное тогда было восстановить связь. Дела у Конева, который командовал армией на Украине, продолжали успешно развиваться в районе Перемышля. Но войска Белорусского фронта оказались тогда без централизованного командования. Сталин был очень удручен. Когда мы вышли из Наркомата, он такую фразу сказал: Ленин оставил нам великое наследие, мы - его наследники - все это ... Мы были поражены высказыванием Сталина. Выходит, что все безвозвратно мы потеряли? Посчитали, что это он сказал в состоянии аффекта...”

Публикацию подготовил Сергей СИМАЧЕВ.

 

 

 

<< предыдущая статья     оглавление     следующая статья >>